Нигяр Хельми: «Живопись - это не изображение, это свидетельство» - ИНТЕРВЬЮ

Информационно-аналитическая онлайн газета «Новая Эпоха» продолжает знакомить своих читателей с яркими представителями отечественной культуры и искусства.

Сегодня нашей гостьей стала азербайджанская художница и общественный деятель, член Союза художников Азербайджана и Международной ассоциации искусств IAA/AIAP-ЮНЕСКО Нигяр Хельми.

Есть художники, которые стремятся к гармонии. Есть те, кто ищет форму. Нигяр Хельми работает с иным материалом — с напряжением. Причём не внешним, декоративным, а внутренним, почти экзистенциальным. Её живопись не предлагает зрителю эстетическое убежище, она требует соучастия.

— Нигяр ханум, прежде всего, благодарю Вас за согласие принять участие в интервью. В Вашем искусстве чувствуется не просто эмоция, а внутренняя необходимость говорить. Когда Вы впервые поняли, что живопись — это не выбор, а способ существования?

— Думаю, это осознание не приходит одномоментно. Оно формируется постепенно, через наблюдение, через внутреннюю потребность выразить то, что невозможно удержать в себе.

Искусство для меня — это не столько процесс создания, сколько процесс осмысления. Это способ структурировать реальность, пропустить её через себя и вернуть миру уже в виде визуального высказывания. В этом смысле мне близка мысль Пабло Пикассо о том, что искусство очищает, но я бы добавила: оно ещё и фиксирует. Оно не позволяет забыть.

— Насколько Ваш художественный язык сформирован личной историей?

— В нашей семье не было профессиональной художественной династии в академическом смысле, но при этом существовала внутренняя культура визуального восприятия, уважение к искусству как к интеллектуальной и духовной практике. Мама, несмотря на свою техническую профессию, всегда сохраняла тонкое чувство формы и цвета. Отец, в свою очередь, сформировал во мне аналитическое отношение к искусству. Он учил не просто смотреть, а видеть — разбирать композицию, понимать, как выстроено пространство, почему художник выбирает тот или иной художественный приём. Это было своего рода введение в визуальную грамматику.

Таким образом, мой художественный язык с самого начала формировался на пересечении двух оптик — эмоциональной и аналитической. С одной стороны, это интуиция, переживание, внутренняя импульсивность, с другой — структура, осознанность и способность к рефлексии.

Со временем к этому добавился личный опыт — события, которые невозможно игнорировать, темы, которые требуют высказывания. И в какой-то момент ты понимаешь, что твой язык — это уже не просто набор художественных приёмов, а отражение твоего внутреннего и исторического опыта, пропущенного через личное восприятие.

Память как художественный материал 

— Ваша Карабахская серия воспринимается как мощное высказывание на грани искусства и исторического документа. Где проходит граница между художником и свидетелем?

— В моем случае этой границы практически нет. Когда началась война, я не могла оставаться в стороне. Я начала писать, и не потому, что «надо», а потому что иначе было невозможно. Это была внутренняя реакция, почти физическая.

Каждая моя работа «Карабахской серии» — это зафиксированное состояние. Новость, эмоция, боль, надежда — всё это переходило на холст. Я не стремилась к декоративности, наоборот, старалась максимально сохранить правду момента. Эта серия отнюдь не интерпретация. Это свидетельство.

— Но при этом Ваши работы обладают сильной художественной выразительностью. Как Вы удерживаете баланс между документальностью и эстетикой?

— Через честность. Если ты не пытаешься «украсить» трагедию, а работаешь с ней напрямую, возникает своя эстетика — жесткая, иногда неудобная, но подлинная. Я не боюсь, что мои работы могут восприниматься тяжело. Искусство не обязано быть комфортным.

 «Эти картины не продаются» 

— Вы принципиально не выводите Карабахскую серию в коммерческое поле. Это редкая позиция.

— Потому что у этой серии другая природа. Она не создавалась как товар. Она создавалась как форма памяти, как акт уважения. Я не могу представить, что эти работы окажутся в частной коллекции, вырванные из контекста. Они должны существовать как единое высказывание — в музейном или институциональном пространстве. Это вопрос не рынка, а этики.

 Взгляд извне: когда искусство становится универсальным языком

— Вы показывали эти работы за рубежом. Что Вас больше всего поразило в реакции международной аудитории?

— Тишина. Когда люди смотрят и молчат — это самый сильный отклик. Очень часто зрители не знают политического контекста, но они чувствуют разрушение, утрату, боль. И этого достаточно. Искусство начинает работать как универсальный язык. Бывали случаи, когда люди плакали. Для меня это не «эффект», а подтверждение того, что коммуникация состоялась.

 Экспрессия и контроль

 — Вашу манеру описывают как экспрессивную, даже «жесткую». Насколько это осознанный выбор?

— Это не столько выбор, сколько проявление внутреннего состояния. Когда ты работаешь с сильными эмоциями, они неизбежно проявляются в жесте, в цвете, в масштабе. Но при этом очень важно не потерять контроль. Искусство — это не просто выброс энергии, это её структурирование. Мне интересен именно этот баланс: когда внутри напряжение, а на холсте форма. 

Женщина 

— В другом своем проекте «Аромат женщины» Вы переходите к другой теме — более тонкой, но не менее сложной. Почему это было важно?

— Потому что тема женщины в нашем обществе часто воспринимается поверхностно, в основном через внешние характеристики. Мне же хотелось показать глубину. Ведь женщина — это не одна роль. Это целая система: семья, профессия, внутренняя культура, интеллект, эмоциональная устойчивость. Мне было важно собрать этот многослойный образ и выразить его через живопись, без стереотипов, но с уважением к традиции.

 Экология: от темы к переживанию

 — В последних проектах, в которых Вы принимаете участие, всё чаще появляется экологическая повестка. Это реакция на глобальный дискурс или личный опыт?

— И то, и другое. Но, если честно, решающим стал личный опыт. Когда ты оказываешься внутри катастрофы, например, лесного пожара, то начинаешь иначе воспринимать мир и понимать, насколько он хрупок. И вот тогда уже тема экологии перестает быть абстрактной. Она становится личной.

— Для международного проекта МАМА «Мать-Природа» Вы создали сложный символический образ.

— Да, это была попытка соединить несколько уровней: природу, женщину, планету как единый организм. Меня интересует не просто проблема, а её философское измерение — связь человека с миром, ответственность, которую мы часто игнорируем.

За пределами холста

 — Созданный Вами проект Miras — это своего рода выход в предметный дизайн. Целью данного проекта было расширение художественного языка?

— Именно. Мне интересно, как идея может существовать не только на холсте, но и в объекте. Украшения становятся носителями смысла — символы, формы, детали. Это другой способ коммуникации, но с той же концептуальной основой. 

Дисциплина как основа 

— Что для Вас важнее — вдохновение или работа?

— Работа. Вдохновение же — это результат процесса, а не его начало. Если ты ждешь вдохновения, ты зависим. Если ты работаешь — оно приходит.

 Художник как носитель ответственности

 — Сегодня художник — это больше, чем автор. Вы ощущаете эту дополнительную ответственность?

— Безусловно. Художник — это не только создатель образов, но и носитель смысла, медиатор между реальностью и обществом. Особенно, когда ты работаешь с такими темами, как память, война, экология. Ты просто не имеешь права быть поверхностным.

Взгляд в будущее 

— Если попытаться сформулировать Вашу миссию в одном предложении — как она звучит?

— Сохранять и передавать. Сохранять память, фиксировать правду, передавать через искусство то, что нельзя выразить иначе. И, возможно, — сделать так, чтобы это было услышано.